o_proskurin (o_proskurin) wrote,
o_proskurin
o_proskurin

Category:

Воспоминание о Ленине

К 135-летию со дня рождения вождя и основоположника

В 1977 году у нас, студентов-второкурсников, появились так называемые спецсеминры. До этого все обязаны были слушать одни и те же лекции и посещать одни и те же семинарские занятия. Почти как в школе. Теперь же позволялось заниматься чем-то вроде самостоятельной научной деятельности. Конечно, с "руководителем". С большим трудом мне удалось записаться в знаменитый семинар В. Н. Турбина (с трудом – потому что было море желающих). Хотя семинар распался через два года в результате "методологичесих расхождений" между учителем и учениками, к нему восходят многие мои дружеские, профессиональные и личные отношения, продолжающиеся по сей день.

Но параллельно – не помню: может быть, я не был уверен в успехе своих домогательств на место в элитарном клубе? – я записался в семинар Сергея Михайловича Бонди (1891 – 1983). Посещал я его не очень аккуратно и, увы, курсовой работы для него так и не написал (о чем сейчас, конечно, жалею). И все же я благодарен судьбе за то, что она привела меня к старому профессору.

Бонди был знаменитостью. Я со школьных лет помнил фразу из Шкловского, про семинарий С. А. Венгерова: "Здесь занимался Пушкиным белокурый Сергей Бонди, и мы уже ждали, что он через год напечатает замечательную книгу". (Когда я впервые увидел Бонди, он был вовсе не белокурый – остатки волос казались скорее темного цвета). Впрочем, известен он был далеко за пределами круга почитателей Шкловского. Его знали и обожали школьные учителя. Его "Черновики Пушкина" вышли в начале 70-х двумя изданиями, каждое – стотысячным тиражом, да еще с допечатками (Вот ведь странная была эпоха! Недавняя книга В. Рака – примерно о том же – вышла в 2003 году тиражом в 500 экземпляров; не уверен, что весь тираж разошелся).

Никаких занятий в университете Бонди уже не вел, по преклонному возрасту. Семинары проходили у него на дому, в так называемой "зале" небольшой двухкомнатной квартирки. Значительная часть комнаты была занята обширным, покрытым скатертью столом (видимо, служившим во внеурочное время обеденным). За этим столом и проходили встречи семинара - или, как предпочитал выражаться сам С.М. на старинный лад, "семинария". Бонди было тогда 85 лет. Но, поразительным образом, на меня - тинейджера, которому и сорокалетние казались людьми весьма преклонного возраста, - он совершенно не производил впечатления глубокого старика. Он просто казался явившимся из какого-то другого измерения. Сухой и подвижный, с ясным взглядом и звонким голосом. Без намека на дряхлость.



Основная задача "семинария", как она формулировалась самим С. М., была столь же прекраснодушной, сколь и трудноосуществимой: через комментированное чтение и разбор сочинений Пушкина предполагалось воспитать у слушателей "художественный вкус". - "А там, – весело говорил Бонди, - занимайтесь хоть Вознесенским!.." Вознесенский для него служил символом крайнего модернизма.

В чисто "практическом" плане семинарские занятия давали не так уж много. "Текстологией" - тем, что было коньком Бонди (и осталось потомству как его greatest achievements), мы почти не занимались, касались ее только походя и между прочим (кое-что, впрочем, запомнилось и потом пригодилось). Суждения Бонди о Пушкине и о литературе вообще не отличались особенной глубиной и блеском. (Все, кому знакомы печатные работы СМ, могут об этом догадаться).

Наиболее интересныыми в семинарах Бонди неожиданно оказались, так сказать, дивертисменты. Бонди много и охотно отвлекался от непосредственного предмета семинара – от Пушкина. И охотно рассказывал анекдоты о жизни и смерти разных замечательных людей, с которыми сводила его судьба. Почти все истории начинались сходно:

- Когда Мейерхольд с Юрой (Юра - это брат Бонди, закадычный друг молодого Мейерхольда. – ОП) изобретали биомеханику, а я им аккомпанировал на фортепьяно... Когда мы с Федором Сологубом жили на одной даче... Когда Блок пригласил меня на первое чтение драмы "Роза и Крест"...

Странное дело: я почти не запомнил, что там было дальше, после всех этих "Когда..." (заполнил немножко только про Сологуба). Да ничего особенно важного и свежего там, судя по всему, и не было. Репертуар анекдотов установился давно. Пробежав позже – в газетной публикации - воспоминания Константина Ваншенкина о послевоенном Литинституте (где Бонди тогда преподавал), я обнаружил в них многое из слышанного мною в 70-е годы... Суть, повторю, не в самих анекдотах. Главным – и ошеломляющим - были именно придаточные предложения: "Когда Блок пригласил меня на первое чтение...". Господи, да для меня это звучало примерно как если бы он сообщиил : "Когда Пушкин пригласил меня на первое чтение "Бориса Годунова"...!

Конечно, временная дистанция, отделявшая вспоминаемые события от слушателей, была значительной - пятьдесят, шестьдесят и даже больше лет. Но само по себе это еще не объясняет чувства ошеломленности. Кого потрясет сейчас встреча с человеком, помнящим Вторую мировую войну и даже лично видевшим Сталина?.. Что бы ни говорили о "конце великой державы" или о ельцинской революции, – мы по-прежнему живем во многом в той эпохе. В эпохе, где актуальны и Вторая мировая, и фигура Сталина. А тогда... Тогда было всеобщим ощущение именно разверзшейся пропасти или, если угодно непроницаемой стены, воздвигнутой историей между эпохами.

На дворе стояла весна 1977 года. Набирала обороты пятилетка эффективности и качества. Генеральный Секретарь Л. И. Брежнев за беспримерный военный гений был недавно произведен в Маршалы Советского Союза. За выдающийся "личный вклад в дело победы над немецко-фашистскими захватчиками" только что стал Дважды Героем Советского Союза. Оставалось месяца три для превращения его в Председателя Президиума Верховного Совета Советского Союза (по совместительству) и совсем немного лет – до Ленинской премии в области литературы... В обществе распространялась известная эпиграмма-частушка неизвестного автора: Обменяли хулигана / На Луиса Корвалана. / Где б найти такую блядь, / Чтоб на Брежнева сменять?.. Вот – моя эпоха! А тут вдруг – первое чтение драмы "Роза и крест"!.. И человек, который был приглашен на это чтение, сидит передо мной за столом и делится впечатлениями...

Сейчас я остро ощущаю, что принадлежал к последнему поколению, имевшему возможность в сознательном возрасте общаться с людьми, родившимися в 1890-х. То есть к числу последних, кто мог еще пожать руку, пожимавшую руку Блока. И эта возможность была подарком судьбы. Простая болтовня с Бонди физически удостоверяла, что та эпоха – действительно была! И, следовательно, можно надеяться, что эта эпоха, кричавшая с телевизионных экранов, с газетных страниц, с каждого уличного плаката о своей вечности и незыблемости, - вовсе не такая уж вечная и незыблемая...

* * *

Из всех рассказов Бонди более всего врезался в память один курьезный эпизод. Сейчас понимаю – почему. Потому что эпизод этот с графической отчетливостью обозначал окончание той эпохи и наступление этой.

Итак, Бонди вспоминал:

- Как-то весною я допоздна засиделся у товарища по университету. Возвращался домой на извозчике. Когда проезжал через хорошо знакомый мне пустынный район, обратил внимание на скопление народа, необычное для этого места и времени . В толпе было много рабочих и солдат, но среди них я почти не заметил пьяных - а ведь ими тогда был наводнен весь Петербург: праздновалась Пасха!.. При этом толпа не топталась на месте, как во время народных гуляний, а куда-то целеустремленно двигалась.

Я был молод и любопытен. Поэтому, поравнявшись с с двумя прилично одетыми господами, я довольно бесцеремонно спросил, куда в столь поздний час направляются все эти люди. Господа ответили:

- На Финляндский вокзал.

- А зачем?.

- Ленина встречать.

И тут я смутился:

- Простите, господа... а кто такой - Ленин?

Произнеся эту фразу, С. М. окинул своих семинаристов лучистым взором и заключил с какой-то особой торжественностью:

- Представляете: в двадцать пять лет не знал, кто такой Ленин!..

Явно ничего "такого" в эту сентенцию Бонди не вкладывал. Шестьдесят лет советской власти приучили его к большой осторожности. В 70-е, после дела Даниэля-Синявского, в котором почтенному пушкинисту довелось сыграть не очень симпатичную роль хориста, эта осторожность пожалуй что и обострилась. Свой пиетет по отношению к Ленину Бонди демонстрировал даже не в самых подходящих для этого случаях: однажды, например, сравнил с Лениным... Пушкина (мол, Пушкин был почти такой же умный, как Ленин!).

Скорее всего он вспомнил этот эпизод просто как своего рода исторический курьез. Как бы сам удивляясь тому, что такое в принципе когда-то могло быть...

А я тут же прикинул: ему, значит, было тогда 25… Мне сейчас – 19…
И я, следовательно, мог бы еще целых шесть лет не знать, кто такой Ленин!..

И – грешен - позавидовал старому профессору.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 72 comments