o_proskurin (o_proskurin) wrote,
o_proskurin
o_proskurin

Categories:

Мой Тарту

Навеяно радиобеседой и комментариями к ней.

Впервые я приехал в Тарту промозглым апрельским утром 1977 года, рейсовым автобусом из Новгорода. Со мной ехал вдрызг простуженный А.Н. Скоро я получил возможность наглядно убедиться в том, как действует на россиянина целительный воздух Европы. После пересечения виртуальной границы с Эстонией состояние моего спутника стало на глазах улучшаться. На тартускую землю он ступил практически здоровым человеком. Мы бодро отправились на вокзал, встретили там двух друзей, тем же утром прибывших из Москвы на поезде, и двинулись к университету.

Дул холодный ветер. На ратушной площади трепетал транспарант (сейчас это называется "растяжка") с текстом на эстонском и русском языке. Русскоязычный текст гласил: "17 апрэля – всэ на коммунистичэский субботник!". То ли текст для лозунга печатался на машинке Остапа Бендера, а потом был перенесен на полотнище с дипломатической точностью, то ли перед нами было скрытое вредительство... Приятнее было предполагать последнее.

Мы приехали на студенческую научную конференцию. Просто так, без приглашения. А.Н., перед которым по всем признакам открывались перспективы блестящей академической карьеры, рассчитывал на то, что его выступление будет включено в программу конференции сверх регламента (он не ошибся). У меня таких амбиций не было. Не помню, выступали ли тогда другие. Впоследствии мы (состав этого "мы" изменялся и расширялся) ездили в Тарту ежегодно, до окончания университета. Некоторые – и после того. Три тартуских грамоты за лучший доклад (на самом деле мои выступления не были, конечно, самыми лучшими, а только входили, так сказать, в top ten) до сих пор остаются самыми ценными моими наградами.

Это был мой первый приезд в Прибалтику. Впечатления от Тарту, от самого облика прибалтийского города - от ратуши, площади, спящих парков, Чертова моста, Ангельского моста, наконец, от Университета - были громадные. Университетское кафе показалось похожим на флорентийское палаццо; на его величественном фоне навсегда померк его жалкий московский двойник - так называемая профессорская столовая, стеклянно-алюминиевая, с умереннно белыми скатертями, с кофе в среднем роде и даже с умеренно теплым пивом – словом, со всей роскошью советского пансионата! В тартуском кафе, наряду с кофе (совсем не похожим на московский/ое), особенно поразили какие-то неизвестные молочные продукты (очень вкусные), а еще - бутерброды с яичницей (!) и с килькой (!).

Самым захватывающим была, конечно, сама конференция. Докладчиков было много – и тартуских, и приезжих. С этого именно времени я знаком с Мишей Безродным, Вадимом Рудневым, Игорем Немировским, Сашей Данилевским, Ирой Аврамец, Галей Пономаревой, Ромой и Леной Григорьевыми, питерцем Андреем Топорковым и псковитянкой Катей Майминой (впоследствии – Дмитриевой)... Это и есть, собственно, моя поколение... С некоторыми из них (жаль, что не со всеми) мы и сейчас поддерживаем отношения, волею судеб – виртуальные.

Некоторые доклады были очень интересными. Но не они были главной приманкой тартуской студенческой конференции. Главным было наличие на ней Юрия Михайловича Лотмана, на тартуском жаргоне - Юрмиха. Он присутствовал на всех без исключения докладах (впрочем, на одном вынужден был отсутствовать – кажется, к телефону пригласили; боже, как же расстроился докладчик!). По поводу всех без исключения выступлений он высказывал какие-нибудь соображения-комментарии. Тема доклада не имела особенного значения. Если речь шла, скажем, о Дмитрии Кедрине (был и такой доклад), то отклик начинался с оговорки: "Не будучи специалистом, я...". Все комментарии были чрезвычайно благожелательными по тону и обязательно включали в себя какой-то элемент похвалы, даже если поводов для похвал было немного ("В исключительно интересном по материалу сообщении имярек такого-то...").

В общем, Юрмих отрабатывал свою роль с полной отдачей. Он, конечно, понимал, что большинство участников приезжало на эти конференции в первую очередь (если не исключительно) затем, чтобы услышать его мнение. Знакомства, пьянки, отношения, перераставшие иногда в дружбу, – это уже был незапланированный бонус. Ситуация, конечно, несколько походила на паломничество в популярную пустынь к модному святому старцу – с надеждой если не получить от него чудесное исцеление, то хотя бы услышать из святых уст напутствие насчет того, как надо жить по правде... Но вот что примечательно: харизма работала! Впечатляло уже то, что всемирная знаменитость (а Лотман уже был всемирной знаменитостью – вообще 70-е годы были временем его расцвета) общается с тобою по-человечески, демонстрирует внимание и несомненное понимание, не отделываясь формальной вежливостью. Это совсем не было похоже на МГУ (думаю, не только на МГУ). Поэтому даже частные замечания и соображения, звучавшие из уст Лотмана, необыкновенно одушевляли, казались "открывающими перспективы" и могли сыграть решающую роль в дальнейшей судьбе. Для меня, во всяком случае, оказалось именно так. Сами тартусцы, избалованные каждодневным общением с Лотманом, этих вещей, конечно, вполне оценить не могли.

Еще поразила гораздо большая – по сравнению с Москвой - степень "домашности" атмосферы, интимности в отношениях между преподавателями и студентами. На банкетах (с вином!) по окончании конференций обычно разыгрывались шарады. Неизменным их режиссером-постановщиком была Л. И. Вольперт. (Играют ли в шарады в нынешнем Тарту?). Соль их заключалась в том, что нужно было угадать слово по инсценировке его "частей" и "целого". Мне особенно запомнилась шарада "Набоков". Часть первая разыгрывалась единолично Лотманом, который весьма артистично демонстрировал бесплодные попытки уснуть на узенькой кушетке. Юрмих вертелся, укладывался так и этак, принимал самые разнообразные и картинные позы – ничто его устраивало! Наконец, он укладывался на боку, довольно шевелил усами и, блаженно почмокивая, "засыпал". Это означало: "НАБОК" (=на бок). Вторая часть представлялась уже большой театральной командой, в которой, однако, Лотману была отведена лидирующая роль. Несколько преподавателей выстраивались в ряд. По безмолвному приказу командира-начальника (Столовича?) они быстро надевали виртуальные противогазы. Один Юрмих преступно игнорировал отеческие распоряжения начальства, предаваясь легкомысленным мечтаниям. Через несколько мгновений его настигало возмездие: он начинал в страшных корчах "умирать от удушья". Глядя на эти корчи, удержаться от смеха было невозможно. Это изображало "ОВ" (= отравляющие вещества, если кто не знает). "Целое" же представляло собою очень убедительно исполненную сцену грязного приставания к молоденькой девочке со стороны весьма солидного мужчины. Дуэт составляли 1) отчаянно нимфеточно выглядевшая студентка (фамилии не знаю) и 2) профессор философии Столович (дуэт вполне оценят те, кто знаком с профессором de visu). Сцена должна была отсылать к роману "Лолита" и метонимически выражать сущность творчества В. В. Набокова. Догадались не сразу (далеко не все тогда и читали Набокова) – воспользовавшись этим, присутствовавший среди зрителей М. Безродный потребовал исполнения финальной сцены ("целого") на бис... Все это тоже казалось – и, конечно, было! - совсем "другим", фантастически не похожим на Москву. Ну, можно ли было представить себе зав. кафедрой истории русской литературы Василия Ивановича Кулешова, картинно умирающего перед публикой от отравляющих веществ, и, скажем, грозу всех гуманитариев Валентину Ивановну Шишкину (мир ее праху!) – в роли, допустим, Федры, в дуэте с каким-нибудь студентом-первокурсником?..

Насколько знаю, позже (в 80-е годы) эта вовлеченность тартуских профессоров в студенческие забавы несколько редуцировалась (пусть меня поправят, если я ошибаюсь).

Но довольно быстро стало понятно, что у этой короткости отношений есть и оборотная сторона. Понятно это стало еще из общения с сотоварищами, но особенно наглядно – из общения с преподавателями. В 1979 году мы, группа москвичей (в этот приезд – особенно многочисленная), ехали поездом из Тарту в Москву вместе с Зарой Григорьевной Минц (или попросту Зарой, как заглазно именовали ее все тартуские студенты). Зара была очаровательной женщиной и замечательной собеседницей. Набившись в купе, мы проболтали с ней всю дорогу. За время этой болтовни она продемонстрировала удивительную степень осведомленности в мельчайших деталях интимной жизни тартуских студентов. Ей были прекрасно известно, "кто с кем и кто кого" (и кто был с кем, и у кого с кем намечается); я услышал захватывающие истории о приставленных к окнам лестницах, по которым мальчики по ночам пробирались к девочкам, - и наоборот (я, честно говоря, не очень понял, к чему были эти авантюрные ухищрения – легендарная комната №.... в знаменитом общежитии на.... (тартусцы! какой номер и какое общежитие?), в которой мне в первый еще приезд выпала честь ночевать в компании с молодым поэтом Бахытом Кенжеевым, была смешанной по половому составу обитателей. Может быть, Зара Григорьевна вспоминала более далекие и более суровые времена?). Лестница играла важную роль и в другой истории: злокозненная эстонская администрация (борьба с эстонской университетской администрацией была важной частью жизни и мифологии русской кафедры!) заблокировала некую девочку в комнате некоего мальчика, дабы воспользоваться ее нелегальным пребыванием в неположенном месте и в неположенное время как поводом для отчисления. Несколько извещенных о том молодых преподавателей притащили лестницу и с ее помощью вызволили пленницу. Когда прибыли представители университетских карательных служб, девочки (соответственно, и лестницы) простыл и след, а мальчик встретил вторгшихся к нему надзирателей с "Анализом поэтического текста" в руках и с видом оскорбленной невинности на лице. Конечно, я смеялся этим рассказам до слез, но в душе моей шевелилось смутная мысль: а хотел бы я, чтобы все детали моей личной жизни до такой степени были общественным достоянием? То есть чтобы о них знали и их обсуждали не только все однокурсники (и не только однокурсники), но и все преподаватели? И решил, что, пожалуй, нет, не хотел бы...

Словом, в такой притягательной жизни Тартуского университета обнаружилась некоторая амбивалентность. В закрытом пространстве, где все обо всех все знают и где всем есть до всех дело, всегда происходит некая фатальная утрата "прайвиси". Тарту же являло собою вдвойне закрытое пространство, ограниченное и корпоративно, и языковым барьером: сами выпускники университета охотно признаются, что в большинстве своем не имели никакого желания вписываться в собственно эстонский контекст (были исключения, но именно исключения). Жизнь в рамках кампуса за двойной оградой не могла не давить и не приводить к психическим сломам и срывам. Между прочим, активно обсуждающаяся в беседе бывших тартуских выпускников на радио Свобода "проблема академического отпуска" может показаться вообще странной большинству непосвященных – но только не тартусцам. Нужно пояснить, что в тартуском контексте "уйти в академку" - в большинстве случаев означало "лечь в психушку" (на более или менее продолжительный срок). Ретроспективно этому сейчас отыскиваются рациональные (и, так сказать, понятные постсоветской молодежи) объяснения: психушка – это для того, чтобы откосить от армии. Да ничего подобного! Может быть, несколько таких случаев и имело место, но не это являлось главной мотивировкой. Никак не меньше половины "уходивших в академку" были девочками, которым армия вовсе не грозила. Просто в Тарту побывать в "психушке" (в некоторых случаях – раза два, а то и три) считалось хорошим тоном. Это свидетельствовало о тонкости души и рафинированности внутреннего мира. Не пройти через это – вроде как сохранить девственность до конца университета. Стыдно и смешно. В этом отношении студенческая "масса" старательно подражала студенческой "элите". Помнится, меня (тогда по юношеской глупой самоуверенности считавшего себя глубоко нормальным - разумеется, с годами эта самоуверенность исчезла) причудливая тартуская мода глубоко поразила. Мода, однако, отражала некоторую реальную проблему внутреннего быта кампуса, в частности, перенапряженность межчеловеческих отношений - при невозможности их, так сказать, заземления... Как мне кажется, отчасти именно эта перенапряженность (при всей важности субъективного фактора) отчасти и приводила к тем легендарным "конфликтам между учителями и учениками", резонанс от которых ощущается по сей день, десятки лет спустя. Меньше всего, разумеется, я склонен винить в этом "учителей".

Поправки и фактические уточнения приветствуются.

(Продолжение следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 99 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →