o_proskurin (o_proskurin) wrote,
o_proskurin
o_proskurin

"Нереида"

Приношение на день рождения nexoro – пушкинианца и нимфоведа.

В 1920-е годы Викентий Викентиевич Вересаев - известный литератор, сделавшийся пушкинистом, - восстал против прямолинейно биографического истолкования творчества Пушкина ("Вера в автобиографическую точность его поэтических показаний представляет один из самых странных предрассудков нынешних исследователей"). Но на этом он не остановился. По Вересаеву, "исходной точкою произведений Пушкина" оказываются все-таки "самые конкретные, самые индивидуальные факты" его биографии, только Пушкин со временем всегда трансформирует их до неузнаваемости. Поэзия - форма своеобразного "преодоления" и "сублимации" в общем-то неказистой, мрачной и незадавшейся жизни поэта, исполненной неутоленных желаний и нереализованных надежд (слова "сублимация" Вересаев не произносит, но связь его концепции с популярным тогда фрейдизмом у меня не вызывает сомнений). Свою концепцию "двух планов" Вересаев изложил в нескольких специальных статьях, а в этюде "Поэт" попытался проиллюстрировать ее наглядными примерами. Вот как предстает в этом этюде предыстория ("самые конкретные, самые индивидуальные факты биографии") стихотворения "Нереида":

Зеленые и лиловые полосы тянулись по матовому утреннему морю... В прибрежной маслиновой роще, прижавшись к серому стволу, молодой человек с курчавою, в крутых завитках, головою стоял и жадно глядел вправо: меж двух невысоких лавровых кустов голубел выгиб бухты... В бухте купалась девушка. Она стояла спиною к нему. Белели наклоненные плечи, вздымались тихо зеленоватые волны, и в них вздымались концы распущенных черных волос. Девушка повернулась, робко окинула взглядом берег. Молодой человек еще теснее прильнул к стволу. Она наклонила голову набок и стала выжимать из волос воду. Видел он молодую девическую грудь, прелестные, тонкие руки. Звенело в ушах, сердце билось крепкими толчками. Полная губа оттопырилась. Выпуклые глаза налились кровью и с свирепой похотью дикаря впились в нагое, худощавое тело с недоразвитой грудью. Если бы она увидела, если бы увидел его один из ее братьев - какой был бы позор! Какой позор был бы!.. Щелкнул под ногами сучок, он сжался, воровато оглянулся и опять вонзился взглядом в нее. А она уже выходила из воды. И все больше открывалась запретная красота, ни разу еще не тронутая мужским взглядом. Он задергался, как припадочный, и слабо застонал в бешенстве бесстыдного желания.

И вот что впоследствии из этого выросло:

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою — полубогиня грудь
Младую, белую как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала.


Вересаев опирался на мнение Павла Елисеевича Щеголева (в ту пору почти общепринятое), доказывавшего, что наиглавнейшей пушкинской страстью была Мария Раевская (которой, заметим, тогда было то ли 14, то ли вовсе 12 лет). За ее-то купанием в гурзуфской бухте и заставил пушкинист подглядывать своего героя. Правда, Мария отличалась очень смуглой кожей (что служило предметом постоянных шуток у домашних), так что белая лебединая грудь - наверное, тоже форма мощного поэтического преображения реальности...

Вполне приняла и в известном смысле популяризировала концепцию Вересаева Татьяна Григорьевна Цявловская. В своем комментарии к «Нереиде» в десятитомнике Пушкина, вышедшем двумя изданиями (а ныне воспроизведенном в РВБ), она писала: «В рукописи это стихотворение и следующее названы: «Эпиграммы во вкусе древних». Однако за этим заглавием скрываются интимные воспоминания поэта» (в детали Т. Г. не стала вдаваться. Не исключаю, впрочем, что здесь не обошлось без вмешательства бдительного советского редактора).

Но вот вопрос: а была ли вообще купающаяся девушка? Я думаю, что была. Только не совсем обычная. Не совсем живая, если угодно. Мне представляется, что основным источником вдохновения для Пушкина послужила картина Тициана "Венера Анадиомена", Venus Anadyomene. Вот эта:

75.43 КБИтак, еще раз:

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою — полубогиня грудь
Младую, белую как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала.


Тициан в этой картине состязался с древними мастерами (чьи утраченные работы на соответствующую тему были известны только по туманным описаниям), но Пушкин вполне мог увидеть на ней не Венеру, а именно Нереиду, чему способствовало резкое отличие полотна от устоявшегося в ту пору живописного канона. Здесь нет ни трубящих в раковины тритонов, ни ликующих наяд, ни харит, ни купидонов... Самая раковина, в других картинах (и скульптурах) оказывавшаяся композиционным центром, здесь в буквальном смысле отодвинута на задний план и вполне способна восприниматься как обыкновенная морская ракушка... (Впрочем, подобная очитка - нереида вместо Венеры - конечно, совершенно не обязательное условие для поэтической разработки темы.)

Словесное изображение произведений искусства было обычно в антологической поэзии – и у древних, и у новых авторов. Для таких описаний существует даже особый термин – экфрасис. Но «Нереида» – не совсем «описание картины Тициана». Это, так сказать, оживление и в некотором смысле осложнение картины: ее героиня перенесена в фиктивную антикизированную Тавриду, и - что самое интересное - туда же перенесен зритель-рассказчик. Из отстраненного наблюдателя, спокойно рассматривающего картину в галерее, он превращен в заинтересованное действующее лицо.

Такие трансформации (и вообще активизация фигуры подсматривающего) оказались возможны благодаря тому, что Пушкин, конечно, держал в памяти один из популярнейших «вуайеристических» сюжетов искусства нового времени – сатир/пастух, подглядывающий за обнаженной (спящей) богиней/нимфой. (Достаточно вспомнить, например, "Венеру и Купидона с Сатиром" Корреджио или многочисленные картины на сюжет "Юпитер и Антиопа" (где в облике сатира предстает сам Юпитер). Или замечательную картину Яна Герритса ван Бронкхорста (Jan Gerritsz van Bronckhorst) , где сатир превратился в простого смертного - пастуха...)

Подобный антикизированный вуайеризм уже использовался Пушкиным в качестве поэтического материала - в послании Юрьеву (апрель – май 1820). Здесь роли подглядывающего-подглядываемого перевернуты: «С невольным пламенем ланит // Украдкой нимфа молодая, // Сама себя не понимая, // На фавна иногда глядит...». Тем не менее, связь этих стихов с образами и мотивами изобразительного искусства трудно, кажется, подвергнуть сомнению.

И еще. Подглядывание в «Нереиде» - запретное. В мифологизированном пространстве стихотворения страх обнаружить себя вызывался не бытовыми соображениями (как у Вересаева: "увидят – позору не оберешься!"), а иными: смертного, увидевшего купающуюся полубогиню, в случае обнаружения ждет страшная кара. Конечно, главный мифологический подтекст здесь – миф о Диане и Актеоне. Интерес Пушкина к этому сюжету был исключительно велик: поэт собирался написать об Актеоне поэму. От замысла сохранились несколько строк и наброски планов («Актеон <…> видит Диану в источнике...»). Важно отметить, что миф о Диане и Актеоне в сознании людей пушкинской эпохи существовал в двух почти равноправных проявлениях – словесном и живописном; Диана и Актеон – любимейший сюжет художников нескольких столетий. Сейчас, наверное, самая знаменитая версия этого сюжета – великолепное полотно того же Тициана. В пушкинскую пору едва ли не популярнее была картина Франческо Альбани (упомянутого в «Евгении Онегине»). Весьма вероятно, что Пушкин был знаком и с грациозной картиной Луи Галлоша (Louis Galloche), хранившейся в Эрмитаже... (Кстати, в обеих последних картинах Актеон как раз был «сокрыт меж дерев», да только неосторожно себя обнаружил). Проекция созерцателя на этот «актеоновский» план придавала описательному стихотворению неожиданную внутреннюю напряженность...

Но тут перед нами возникает своего рода загадка. Дело в том, что самой картины Тициана Пушкин видеть не мог: входившая некогда в коллекцию герцогов Орлеанских, она в то время пересекла Ла-Манш и перешла в собрание богатейшего человека Европы -- George Granville Leveson-Gower’a (впоследствии – первого герцога Сазерлендского). Так что же Пушкин видел? Вероятно, то же, по чему знакомились с картиной Тициана почти все любители художеств начала 19 века, лишенные возможности побывать в имении британского лорда: репродуктивную гравюру Гильома-Филиппа Бенуа (Guillaume-Philippe Benoist), модного французского мастера 18 столетия. Эту гравюру Пушкин скорее всего увидел на стене гостиной или хозяйского кабинета в гостеприимном доме Василия Львовича Давыдова в Каменке, где в конце 1820 года и была создана «Нереида»... Выглядела гравюра вот так:

67.81 КБ
Нетрудно заметить, что Бенуа приспособил произведение итальянского Ренессанса к французским вкусам конца 18 века. Стихотворение Пушкина парадоксальным образом куда ближе к «атмосфере» и даже к колористике оригинала, чем эта галантная графическая вариация на тициановскую тему. Удивляться тому не стоит. Пушкинская «тоска по мировой культуре» в течение бóльшей части его творческой жизни утолялась преимущественно «французскими гравюрами». Ибо чем как не подобными гравюрами были прозаические переводы Байрона на французский язык, выполненные Амедеем Пишо, или прозаические же переводы Летурнера из Шекспира (отредактированные все тем же неутомимым Пишо)?... А ведь именно по этим переводом Пушкин знакомился с Байроном и Шекспиром, и именно из них выросли «байронические» южные поэмы и «шекспирианский» «Борис Годунов»...

В общем, как справедливо было сказано одним из пушкинских героев по сходному поводу:

Довольно с вас. У вас воображенье
В минуту дорисует остальное.

А вот подглядывать за купающейся Марией Раевской (да хоть бы и за Екатериной!) для создания "Нереиды" Пушкину не было никакой нужды.
_____

P.S. Можно было бы пойти еще дальше и предположить, что для создания «Нереиды» Пушкину не требовалась даже и репродукция картины Тициана и что стихотворение, как Афродита из морской пены, родилось из стихов Овидия: Cum fieret, asper erat: nunc, nobile signum, / Nuda Venus madidas exprimit imbre comas (Ars. 3/ 1/ 223 – 224) (в пер. М. Л. Гаспарова: Мрамора грубый кусок Венерою стал знаменитой, / Чья отжимает рука влагу из пенных волос). Тем более что Овидий был совсем недавно прочитан Пушкиным во французском переводе (надо думать, в стихотворном переводе «par M. Desaintange», с латинским текстом en regard): Ce bronze fut jadis une informe matière: / Aujourd'hui c'est Vénus qui, sortant de son bain, / Sèche ses longs cheveux comprimés sous sa main.

Но, хотя отголоски Овидия в концовке стихотворения Пушкина бесспорны, сделать этот последний шаг я не готов: в конце концов "Нереида" состоит не из одних выжимаемых волос*.

_______
* Cама идея этой заметки зародилась после посещения недавно закрывшейся в нашем уездном музее выставки "Картины Тициана из Шотландской национальной галереи". Едва бросив взор на Венеру, выходящую из океана, я внутренне ахнул, внутренне хлопнул себя по лбу и (внутренне) воскликнул: «Это же она, пушкинская Нереида!»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 49 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →