o_proskurin (o_proskurin) wrote,
o_proskurin
o_proskurin

Categories:

Мой Тарту (2)

Начало – здесь.

Дуэль

В очередной приезд в Тарту – мне кажется, это было в 1979-м, а может быть, уже и в 1980-м – я почувствовал в университетской атмосфере какие-то новые веяния. Избалованные тартусцы - не все, разумеется, но и не единицы! - определенно пресытились Лотманом и, к моему негодованию, жадно искали новых кумиров. Девочки (да и не только девочки) шушукались в кулуарах:

- Юрмих – это, конечно, да... Но вот Борис Гаспаров – это голова!.. Или еще вот Миша Лотман... Такой молодой, а отца уже превзошел - что же дальше-то будет?..

Внутри студенческой среды живым воплощением новых веяний и грядущих великих свершений был Вадик Руднев. Девочки – особенно самые юные, даже не успевшие еще по молодости лет побывать в психушке, - его обожали и говорили с придыханием: - Вадик – это голова!..

На студенческой конференции 1979-го (80-го?) года - как, впрочем, и на других - Вадик выступал со стиховедческим докладом. Доклад был интересный, но большинству поклонниц определенно не вполне понятный. Это не мешало им громко восторгаться услышанным. На той же конференции была введена демократическая новация (к счастью, насколько я знаю, не прижившаяся): лучшие доклады определялись не решением авторитетного студенческо-преподавательского жюри, а голосованием публики. В последний день конференции темы докладов были записаны на доске, а зрители присылали в президиум специальные записочки, в которых отмечали лучших, по их мнению, докладчиков. В соответствии с полученными записками рядом с названием того или иного доклада ставились крестики. Набравшие наибольшее количество крестиков объявлялись победителями. Другая новация состояла в том, что традиционные грамоты были дополнены новой наградой - Большой бронзовой медалью, предназначенной лучшему из лучших. Излишне говорить, что по итогам голосования обладателем медали стал Вадик Руднев...

По обыкновению, конференция заканчивалась банкетом в большом зале университетского кафе. Когда многочисленные участники и еще более многочисленные зрители рассаживались за длинным столом, в центре всеобщего внимания как-то сразу оказались Руднев и Лотман. Еще в ходе конференции доклад Вадика вызвал бурную (и мне тогда не вполне понятную своей резкостью) реакцию Лотмана. Последний, среди прочего, укорял докладчика в том, что он, обнаружив похвальное знакомство с идеями западных стиховедов и мыслителей (Витгенштейн Вадиком, кажется, все же не упоминался), напрасно отверг отечественную традицию, которая могла бы быть ему весьма и весьма полезной. Вадик в долгу не остался и отвечал что-то язвительное - сейчас уже не помню, что именно... Пикировка между ними продолжилась и на банкете. И в какой-то момент (увы, я опять же не помню ближайшего повода) Юрмих воскликнул: "Милостивый государь! Я в-вызываю вас на дуэль! Пусть благородное оружие разрешит наш спор!". Вызов был с готовностью принят. Юрмих тут же обратился к А. Н.: не окажет ли он, А. Н., ему, Юрмиху, высокую честь и не согласится ли быть его секундантом? Тот, естественно, согласился. Вадик – столь же галантно - обратился с аналогичным вопросом ко мне - и тоже получил утвердительный ответ. По обоюдному согласию дуэлянты предоставили выбор оружия секундантам.

Для переговоров мы с А.Н. вышли в соседнюю с залом комнату. Вообще-то следовало, видимо, предпринять ритуальные шаги к примирению участников конфликта. Но мы этого делать не стали: в дуэльном кодексе мы не были сильны и не знали, насколько это обязательно. По воинственному же настроению обеих сторон было ясно, что это будет пустой тратой времени. В общем, мы пришли к такому решению: пусть оба за установленный срок напишут друг на друга по эпиграмме, а потом прочтут их перед публикой. И эпиграммы чтоб были – онегинской строфой! И никакого всеобщего голосования по итогам обмена выстрелами! Кто победил, будут решать секунданты.

Мы вернулись в пиршественный зал и объявили дуэлянтам и заинтригованной публике выработанные условия. Они были приняты без возражений. Юрмих и Вадик немедленно погрузились в процесс творчества. По ходу процесса обмен колкостями, однако, продолжался. Нужно заметить, что преподаватели (и некоторые избранные аспиранты – в частности, Ирина Ароновна Паперно) сидели хоть и вблизи длинного студенческого стола, но чуть-чуть на отлете, за отдельными столиками. Студенческий стол украшали бутылки "Эрети" (для тех, кто не знает: это было самое дешевое тогда белое грузинское вино, слабое и необыкновенно кислое) - профессора же (и приближенная к ним Ирина Ароновна) потягивали коньячок. На это обстоятельство немедленно обратил мое внимание Руднев, заметивший, что дуэлянты находятся в неравных условиях, поскольку коньяк, как известно, стимулирует поэтическую энергию, а вино, подобное "Эрети", – напротив, ее парализует... В общем, имеет место вопиющая несправедливость.

Я, как секундант, отправился к профессорскому столу, чтобы передать эти претензии противной стороне. Едва я начал: - Господин Руднев имеет честь заметить... – как Лотман тут же отпарировал: - Господин Руднев имеет честь? Сударь, вы делаете мне новость! (Галлицизм хорош, но шуточная реплика изобличала нешуточность скрытого конфликта, о котором я имел еще весьма смутное представление). Тем не менее, выслушав переданные через меня претензии, Юрмих патетически произнес: - Передайте господину Рудневу, что Лотман не умеет быть несправедливым... И царственным жестом разлил коньяк в три больших рюмки – Вадику и обоим секундантам. (Я выпил с удовольствием. А. Н. - героически преодолевая отвращение. Он терпеть не мог коньяка. С годами, впрочем, его вкусы изменились). Вадик отреагировал оперативно. Опорожнив доставленную мною рюмку, он тут же сгреб со стола четыре бутылки "Эрети" и вручил их мне, в свою очередь сопроводив этот жест патетическим комментарием: - Передайте господину Лотману, что Руднев не умеет быть неблагодарным!.. Я еле дотащил охапку бутылок до профессорского стола (излишне говорить, что вино потом тихонько вернулось к студентам).

Так – с дивертисментами – сочинение эпиграмм было закончено. Пришло время обменяться выстрелами. Оба дуэлянта вышли на площадку перед длинным столом. Юрмих по-гусарски лихо швырнул на пол новый замшевый пиджак и остался в одной рубашке; Вадик, пиджака не имевший, но не желавший ни пяди уступать противнику, проделал аналогичную процедуру со своей рубашкой - и остался в одной майке. Из пиджака Юрмиха и рубашки Вадика я принялся сооружать барьер. Зара Григорьевна видимо заволновалась:

- Вопрос к секундантам! Может ли вдова в случае фатального исхода рассчитывать на одежду покойного?

Мы клятвенно заверили ее, что безусловно может. Пиджак, кажется, не пострадал...

Право первого выстрела принадлежало Рудневу. От своего права он рыцарственно отказался. Лотман, естественно, открывшимся шансом воспользоваться не пожелал. Бросили жребий. По жребию первый выстрел достался Юрмиху. Он, ухмыляясь в усы, прочитал свежесочиненную эпиграмму. Из нее я помню, увы, только одну строку в середине (Хоть с Тарановским ты "на ты") и заключительное двустишие (да и то, наверное, не совсем точно): Но все ж, мой друг, для дуэлянта / Не хватит (не много?) у тебя таланта.

Раздались бурные аплодисменты, а Вадик хмыкнул и сказал мне:
- Промах.
Я удивился:
- Почему?
- Он перепутал порядок женских и мужских клаузул в онегинской строфе.

Это была чистая правда (читатель легко может убедиться в том по запомнившейся мне концовке. В "настоящей" онегинской строфе она должна была звучать примерно так: Чтоб называться "дуэлянт", / Имей хоть крохотный талант!). Лотман увлекся, так сказать, содержательной стороной своей эпиграммы и забыл о "форме", тем самым наглядно опровергнув структуралисткое положение о жесткой взаимосвязи уровней художественного текста. Кажется, никто (кроме Вадика) этого сразу не заметил: все сосредоточились на "мессидже" эпиграммы, тем самым опять же наглядно доказывая примат содержания над формой. Публично объявить об ошибке мэтра предстояло мне – как секунданту Руднева. Честно говоря, я смутился. Я невольно представил в этой ситуации себя. Ну, что бы я сделал на месте Лотмана, узнав о своей роковой ошибке? Выбежал бы из зала?.. Умер бы от стыда?.. Словом, мальчик, которому еще долго предстояло доказывать собственную профессиональную состоятельность, старался влезть в шкуру того, кому уж точно не нужно было доказывать, что он знает, как в действительности устроена онегинская строфа!.. Из затруднительного положения вывел меня сам Вадик, громогласно уличив Лотмана в совершенной ошибке. Юрмих не моргнул глазом: "- Ну, какая же ошибка... Там клаузулы чередуются." – Как чередуются??? – "Ну, в одной строфе окончания расположены так: женское-мужское-женское- мужское, ну и так далее. А в другой - наоборот: мужское-женское-мужское-женское..." Всеобщий одобрительный хохот перекрыл его слова. Выстрел был засчитан.

Пришла очередь Вадика. Аудитория затаила дыхание. Он приблизился к барьеру – и молча развернул перед публикой большой лист. На листе не было никакого текста - только метрическая схема онегинской строфы (то есть четырнадцать строк дужек и горизонтальных черточек). Эту схему венчал крупно написанный заголовок: НЕЗАБВЕННОМУ УЧИТЕЛЮ. Раздались смех и аплодисменты... Разумеется, и этот выстрел был защитан.

Посовещавшись с А.Н., мы объявили, что оба выстрела были смертельными и что оба дуэлянта убиты. Наше объявление было встречено аудиторией с удовлетворением и послужило поводом для ритуальных возлияний и исполнения приличествующих случаю надгробных песен. Тартусцы спели свои (из которых, каюсь, ничего не помню), а мы, москвичи, свои – "Пионерскую" (это была известная песня про пуговку) и "Октябрятскую", которая заканчивалась пронзительными строками: Скорпион живет в прихожей, / По ночам клопы едят... / Нет, такая жизнь негожа / Для советских октябрят!.. Последняя песня имела особенно шумный успех.

Однако песни – песнями, а с убитыми нужно было что-то делать. Поскольку, оставаясь покойниками, Лотман и Руднев не могли в обозримом будущем удовлетворительно выполнять свои социальные функции, было принято решение их воскресить. Юрмиха, помню, воскрешала И. К. Стаф. После всякого рода манипуляций и камланий она осенила убитого томом "Трудов по знаковым системам" и произнесла сакраментальное: - Лотман, иди вон! Оживший Юрмих торжественно обмыл свое воскрешение доброй порцией коньяка, поделившись, кажется, и со своей воскресительницей. (Я, глядючи со стороны, только сладострастно облизывался и завидовал). Воскрешение Вадика Руднева тоже сопровождалось приличествующими камланиями и манипуляциями, но я отчетливо помню только последний аккорд мистерии: человеколюбивая Ирина Ароновна Паперно раздобыла где-то здоровенный сосуд (уж не вазу ли из-под цветов?) и до краев наполнила его вином (увы, все тем же "Эрети"!). Эту-то чашу убиенный Вадик и должен был испить до дна, дабы окончательно воскреснуть. Он проделал это с большим искусством и мужеством. Но вот ему я уже не очень завидовал.

И тогда обратилась печаль в радость и явились игры, смехи, скакание и плясание.

Конец.

P.S. Очертания некогда поразивших меня событий начинают стираться в моей слабеющей памяти. Я не уверен даже в точности датировки происшествий, о которых рассказал. А некоторых важных вещей (например, текста сочиненной Лотманом эпиграммы – сохранился ли он?) я вполне не помнил никогда. Поэтому я обращаюсь ко всем свидетелям и участникам описанной исторической драмы с покорной просьбой - по возможности дополнить мой рассказ, а при необходимости – исправить вкравшиеся в него неточности. И не судить мемуариста слишком строго.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 45 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →