o_proskurin (o_proskurin) wrote,
o_proskurin
o_proskurin

Categories:

Поколение

Отвечаю на вопросы alik_manov.

Среда, с которой связано мое академическое (да и просто человеческое) созревание, – московский студенческий кружок второй половины 70-х годов, объединенный формальными и неформальными рамками. Формальные – это семинар В. Н. Турбина (именно в нашу пору закрытый из-за острых "методологических разногласий" руководителя с участниками) и Научное студенческое общество – в частности, секция теории, которую на моей памяти возглавлял А. С. Немзер. Неформальные – это совместные попойки, поездки в Тарту, летний отдых в Прибалтике, ну и так далее.

Мы не были однокурсниками – система связей и отношений распространялась на несколько курсов. Скажем, в 1977 году (почему-то этот год мне в последнее время особенно часто приходит на память – ну прямо, какой-то 1913-й!) на нижней границе кружка находились второкурсники (как я), на верхней - пятикурсники и даже аспиранты. Примерно так: А. М. Песков, Вера Мильчина, Андрей Зорин, Андрей Дмитриев (ныне известный писатель), Андрей Немзер, Николай Зубков, Борис Берман (первый из нашего поколения "ушедший" – он погиб в автокатастрофе в Израиле), Сергей Зенкин, Ира Стаф, Александр Строев, Таня Михайлова, Ольга Смолицкая. С моего курса - Елена (Ляля) Костюкович, Сергей Козлов, Ольга Майорова, Сергей Жожикашвили, Вера Белоусова, Вера Проскурина, я. (Простите, если кого забыл, – не со зла!)

В быту кружка был очень силен игровой момент. Наша студенческая жизнь запечатлелась во множестве письменных документов - экспромтах, шуточных стихах, даже шуточных записках, которыми обменивались слушатели во время докладов. Уморительные протоколы заседаний НСО – на манер арзамасских – составлялись Верой Аркадьевной Мильчиной. Все эти материалы у нее и должны сохраниться: она была бессменным секретарем, летописцем и архивариусом. Должна, в частности, сохраниться и наша поэтическая переписка с А. М. Песковым за конец 1970 – самое начало 80-х гг. (это действительно была переписка – послания отправлялись по почте; на конвертах Алексей Михайлович указывал самые фантастические адреса и наклеивал преуморительные марки). Сама Вера Мильчина писала замечательные сюрреалистические рассказы. В них действовали два постоянных героя – Серега (по ряду портретных и биографических признаков – Аверинцев; но фамилия никогда прямо не называлась) и Крокодил (настоящий, с зубами и хвостом), а также персонажи, менявшиеся по обстоятельствам. Я по сей день горжусь тем, что в одном из таких рассказов – "О вежливости" -- помимо Сереги и Крокодила - действовали Ю. М. Лотман и я.

В общем, это была довольно характерная для своего времени городская, точнее – специфически московская среда, не то что бы очень легкомысленная, но особенно не обремененная жизненными проблемами (в Питере было напряженнее). Довольно пестрая в социальном отношении: наряду с детьми представителей столичной литературной и академической элиты ее составляли дети, условно говоря, инженеров – как я и кое-кто еще. Дети элиты, конечно, лучше владели иностранными языками:).

Характерным для кружка (подчеркиваю: я говорю сейчас о конкретном кружке и не распространяю своих наблюдений на генерацию в целом) было отсутствие философских интересов и религиозный индифферентизм. Были, конечно, исключения: С. Н. Зенкин интересовался западной философией в той мере, в какой это имело отношение к французской литературной теории, а Боря Берман был настоящим еврейским религиозным мыслителем Но за пределами узкого круга интимных друзей (я к их числу не принадлежал) своих воззрений особенно не раскрывал. Курсовую работу у Турбина он писал о Сенковском и "Библиотеке для чтения".

Все были хотя и безоговорочными, но пассивными противниками советской власти. С большей или меньшей степенью конформизма. В общем, постдиссидентское поколение. К революционному подполью и движению сопротивления не принадлежал никто. При том, что несколько более старшим коллегам еще при нас шили дела.

Были ли мы "научным поколением" - в том смысле, какой вкладывает в это выражение Алик? Это вопрос, на который трудно дать однозначный ответ. В самом конце 80-х (когда дебютировали К. Ю. Рогов, С. И. Панов, Миша Ратгауз, Кирилл Постоутенко, два Андрея – Рогачевский и Ранчин и др.) А. О-т как-то сказал мне: -Наконец-то после нас появилось филологическое поколение... - И на мой безмолвный вопрос ответил: - Уж извините, Олег, но мне как-то трудно вместить в сознание, что вы и, допустим, Андрей Зорин или Андрей Немзер – принадлежите к одной генерации... Не воспринимаю я вас так...

Отчасти он был прав. Мы сами ощущали бОльшую структурированность и монолитность поколения предшествующего, легендарного, - того, которое представляли Левинтон, Тименчик, Тоддес, Лавров, Гречишкин, Осповат (сейчас уже нужно пояснять – А.Л.:)), Богомолов... (хотя Н. А. воспринимался несколько наособицу). Наверное, свойство преувеличивать достоинства предшествующих поколений – вообще универсальное:).

Но все же мы не были людьми, случайно сведенными судьбой в одном месте в один исторический момент. Да, мы не выступали с манифестами и программными декларациями. Никакой "общей методологии" и направления у нас не было. Но нас, бесспорно, объединяли не только дружеские связи. Почти все мы считали себя в той или иной степени принадлежащими к формалистической традиции. (Для понимания атмосферы нужно еще иметь в виду, что в том самом 1977 вышла "Поэтика. История литературы. Кино" Тынянова). Традиции философской критики, Бахтин (которого активно пропагандировал Турбин, считавший себя его учеником) – все это нам было совершенно чуждо. Слово "эссеизм" было бранным. (Примыкавшая к кружку О. Б. Вайнштейн признается, как много для нее значил клуб эссеистов, который где-то на дому вел М. Н. Эптшейн. Для меня этот интерес маркирует границу между поколениями, вообще неотчетливую. Так же, как и духовная пушкинистика И. З. Сурат, бывшей курсом моложе меня).

Главный ориентир был – Тарту, в нем же главной фигурой - Лотман. (Кстати, и "мое поколение" вне Москвы – это сплошь тартусцы. Из петербуржцев мы знали только тех, кто учился в Тарту или выступал на тартуских конференциях). Наши ранние работы, порою построенные – как было модно тогда – на новом, архивном материале, так или иначе использовали идеи тартуского структурализма, в особенности же тартуской семиотики культуры. Но если у Лотмана-Успенского новый материал служил платформой для построения новой и свежей концепции русской культуры, то у нас обычно концепция (причем чужая!) служила опорой для работы с материалом. Чтобы лучше понять, что я имею в виду, можно для образца заглянуть в главу "Примерные уроки" в моей книжке о литературных скандалах. Глава основана на статье, написанной в 1983 году... Многим из нас было свойственно такое чувство, будто самые важные слова уже сказаны другими. И если будут сказаны новые, то ими же... А мы не хотели попросту повторять чужие слова. И этим (а не только житейскими обстоятельствами) я объясняю дезертирование многих из нас в побочные жанры и в смежные области. И долгое молчание некоторых. В том числе собственное.

Мне часто вспоминаются слова Тынянова, подслушанные Бухштабом и записанные Лидией Гинзбург (цитирую по памяти): "Они пришли к пиршественному столу, когда все было съедено". Сейчас, по прошествии времени, эта метафора, когда-то поразившая и казавшаяся вполне применимой и к нам, не кажется мне вполне точной. На самом деле мы, как и они, пришли к столу, когда пиршество было в самом разгаре. В 70-е годы Тартуско-московская ресторация бесперебойно производила изысканные блюда. Следующее поколение (Тименчик и Ко) готовило утонченные десерты. Кухня была на редкость хороша. Было ясно, что попытки самим готовить так, как мэтры, приведет к результатам, мягко говоря, скромным... А коли так, то зачем? И это-то обстоятельство во многом формировало психологию "гостя на пиру".

Лишь со временем, когда старые блюда стали приедаться, а новые перестали производиться, явились нужда и потребность самим стать к очагу. И начать учиться готовить новые блюда, вспоминая, осмысляя и переосмысляя опыт мэтров. Во многом этим я объясняю позднюю литературную реализацию нашего литературоведческого поколения. Характерно, что свои первые книги все его представители – по-моему, без исключения – выпустили после сорока (!). Это, впрочем, внушает и некоторую надежду. Поскольку не все выговорилось в первые десятилетия карьеры, может быть, что-то важное еще удастся сказать?...

PS. Видимо, у лингвистов дела обстоят несколько по-другому. Я как-то в одном из Ж-журналов упомянул своего однокурсника с ОСИПЛа (это был Яша Тестелец) и тут же получил в ответ от хозяина (родившегося в 1980 г.) вопрос: "значит, Катя Рахилина, Серёжа Крылов, Макс Кронгауз и Толя Баранов (о ужас) – тоже?" Да, тоже. Потом вспомнили Аню Дыбо, лингвистов с русского отделения... А ведь это только мои однокурсники!. Если добавить людей со смежных курсов, то, пожалуй, получится школа. Научное поколение в точном смысле. Что, наверное, и служит дополнительным доказательством того, что лингвистика – это наука. Если это нужно дополнительно доказывать:).
Subscribe

  • знакомый до слез

    Словно вернулся на историческую родину после долгого отсутствия. С одной стороны - как будто ничего совсем и не изменилось. Жизнь продолжается (что…

  • (no subject)

    С Новым Годом!

  • Югъ. Перекресток.

    St(??) Jackson Dr = Stonewall Jackson Dr.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 42 comments

  • знакомый до слез

    Словно вернулся на историческую родину после долгого отсутствия. С одной стороны - как будто ничего совсем и не изменилось. Жизнь продолжается (что…

  • (no subject)

    С Новым Годом!

  • Югъ. Перекресток.

    St(??) Jackson Dr = Stonewall Jackson Dr.