Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

wine

И еще о духовном


Понадобилось узнать, что в последнее время написано о политических отношениях Федора Глинки в 1810-х гг. Выяснилось, что почти ничего. Зато Глинке-поэту посвящено аж несколько диссертаций. Почти все они относятся к «духовному направлению». Соответственно, и от чтения их перехватывает дух.

Из автореферата кандидатской диссертации «Книга стихов Ф.Н. Глинки "Опыты священной поэзии": проблемы архитектоники и жанрового контекста»:

Актуальность:
В культуре современной России ощущается потребность в обращении к духовным национальным истокам. Духовное возрождение России в работах филологов и философов не случайно связывается с религией. Увеличивается интерес к незаслуженно забытым именам наших великих соотечественников, ибо в сталинских «застенках» оказались не только некоторые «неугодные» поэты -современники Сталина, но и многие произведения XVIII - XIX вв. Представленная работа восстанавливает часть нашего забытого духовного наследия.

Методология:
Своеобразное совмещение в «Опытах священной поэзии» двух типов сознания - художественного и религиозного - обусловило обращение к достижениям русской филологии последних десятилетий (Э.М. Афанасьев, Е. Григорьева, Ф.З. Канунова, В.А. Котельников, B.C. Непомнящий), а также к широкому контексту Библии, святоотеческого наследия (Ориген, Дионисий Ареопагит, Василий Великий, Афанасий Александрийский), религиозной философии (Н. Бердяев, В. Зеньковский, П. Флоренский).

Из выводов:
Вопрос о том, на какой именно контекст ориентировался Ф. Глинка, оказывается достаточно важным, потому что библейские книги, используя одни и те же образы, зачастую утверждали различные концепции восприятия мира. <…> В книге Ф. Глинки сложилась парадоксальная ситуация: с точки зрения выбора художественных образов, метафор, стилистики его стихотворения соотносятся с «жестокими» представлениями ветхозаветных псалмов («око за око, зуб за зуб»), а с точки зрения общей концепции книги это уже новозаветная проповедь добра, братолюбия, любви и благодати. Таким образом, по форме стихотворения Ф. Глинки соотносятся с ветхозаветной традицией, а по содержанию - с новозаветной.

* * *

Но эта скромная кандидатская работа меркнет рядом с духовной мощью монументальной (610 стр.) докторской диссертации «Творчество Ф. Н. Глинки в контексте православной традиции русской литературы первой половины XIX в.»

Автор ее со всякими там Бердяевыми-Флоренскими и прочими «религиозными философами» не церемонится. Процитировав неблагосклонный отзыв о позднем Глинке в «Истории русской словесности» П. Н. Полевого («Холодным и сухим резонерством и догматизмом веет от этих нескончаемых возгласов о греховности и стремлений в "выспренние, надзвездные области"»), он припечатывает:

Вот с такой характеристикой входил Федор Николаевич через популярную «Историю русской словесности» в зараженный безверием XX век. На передний план выходили маргинальные явления: вместо духовной литературы - нравственная, стыдливо прикрывающая вуалью свой истинно православный лик, вместо богословия - религиозная философия, облекающая простые библейские истины в туман философских терминов; а ржа интеллигентского декаданса и эпатирующие выходки авангардистов и шарлатанов были громко объявлены «серебряным веком». Это время отторгло светлый духовный мир Ф.Н. Глинки.

Понятно, что эпоха, пришедшая на смену «рже интеллигентского декаданса», светлому духовному миру Глинки была не менее чужда. Но время Истины наконец наступило:

Новые архивные материалы (!) и поворот современного литературоведения в сторону контекстуального рассмотрения явлений русской словесности XIX века определили ракурс исследования. Представляется важным показать творческое наследие Ф.Н. Глинки как писателя истинно верующего, религиозные чувствования которого пронизывают все его сочинения, независимо от их жанра и тематики, - писателя, который глубоко и болезненно переживал утрату русским обществом дорогих его сердцу православных традиций. Духовный контекст, впитавший в себя лучшие традиции русской православной культуры, явился для творчества Ф.Н. Глинки благодатной почвой, на которой взросли лучшие цветы его поэзии и на которой созрели светлые жемчуга его божественных раздумий и горестно-радостных мыслей. Православные традиции русской литературы - это духовный источник и атмосфера, в которой вызрело сердцевинное зерно таланта, а затем и все обилие многоцветного художественного мира Федора Николаевича Глинки.

Светлые жемчуга божественных раздумий! Нет, прежде так писать диссертаций не умели. Решительно - духовный ренессанс.

Диссертации, несомненно, подлинные.
wine

На возвращение etc.

Ты возратился, благодатный!

(Музыка Фердинанда Антонолини, стихи Гавриила Романовича Державина).

"Троекратное ура, заканчивавшее каждую строфу, повторялось многими тысячами голосов и не умолкало по окончании спектакля до самого начала бала в павильоне".
wine

Остекленелый мор

Ну, и о Наталье Горбаневской – в пандан к предыдущему.

В 6 № журнала «Новый мир» за 1978 появилось нашумевший роман-мемуар Валентина Катаева «Алмазный мой венец» (впоследствии неоднократно переиздавался). В 2004 г. вышел очень интересный комментарий к этому сочинению, написанный alik_manov в соавторстве с ma_k и при участии Леонида Видгофа (комментарий существует и в сетевой версии, где снабжен картинками!). В 2005 году у О. А. Лекманова по случаю выхода комментария взял интервью журналист из "Книжного обозрения". Интервьюер среди прочего задал провокационный вопрос:

Не кажется ли вам, что комментарий в некоторых местах чересчур подробен?

О. А. терпеливо ответил:

- По-моему, наоборот, многое осталось необъясненным. Так и не удалось установить, откуда Катаев взял цитату про «остекленелый мор». Помните слова Катаева про самоубийцу Всеволода Гаршина, «в черных глазах которого навсегда застыл "остекленелый мор"»?

Вот как выглядит это место в катаевском тексте:

Со страхом на цыпочках входили в дом, на мрачную лестницу, откуда в пролет бросился сумасшедший Гаршин, в черных глазах которого навсегда застыл "остекленелый мор". Всюду преследовали нас тени гоголевских персонажей среди решеток, фонарей, палевых фасадов, арок Гостиного двора.

Действительно, весьма нетривиальный, яркий и – да, загадочный образ.

Так вот, мне кажется, что источник у этого нетривиального образа тоже нетривиальный. Это... стихотворение Натальи Горбаневской, которое открывало ее самиздатский сборник «Ангел деревянный» (1967), а потом было напечатано в сборнике «Побережье» (Ardis, 1973):

Есть музыка, а больше ни черта -
ни счастья, ни покоя и ни воли,
во всем остекленелом море боли
лишь музыка - спасенье, чур-чура.

Да, чур-чура, на час, на полтора,
когда ни завтра нету, ни вчера,
среди зимы про золотое лето
свистит лесною иволгою флейта.

Но краткому забвению конец,
смолкает человеческий птенец,
и снова в пустоту, в метель, во мглу,
всё босиком по битому стеклу.

Звезда с небес и сладостный сонет -
тебя уже ничто не обморочит,
и ты проговоришь "Покойной ночи",
а молча прокричишь "Покоя нет".

Не берусь судить, по какому источнку познакомился Катаев со стихами Горбаневской – по самиздатскому сборнику, по ардисовской книжке (мне это кажется наиболее вероятным) или каким-то иным способом, но знакомство мне представляется несомненным. Строку из стихотворения – вольно или невольно – Катаев прочел ошибочно (это типичный случай того, что по-английски называется misreading), усмотрев в ней эдакий «футуристический» образ: «остекленелый мор боли» (у Горбаневской-то явно «остекленелое море»). Как бы то ни было, волюнтаристски истолкованный образ понравился, запомнился и был использован в «Алмазном венце». О том, что это не «бессознательная реминисценция», а явная цитата, свидетельствуют кавычки – знак чужого слова.

Валентин Петрович Катаев и в преклонные свои годы внимательно следил за современной русской поэзией...
wine

4 июля - праздник русской музыки

Те, кто не бывал в Североамериканских Соединенных Штатах, наверняка не знают, что станет в этой стране кульминацией Дня Независимости. Так вот. В сотнях (если не тысячах) городов и весей США, где наберется хоть какой-нибудь оркестрик и отыщется хотя бы самое завалящее артиллерийское орудие, кульминацией праздника станет исполнение увертюры Петра Ильича Чайковского «1812 год» на открытом воздухе. Когда произведение приблизится к финалу, когда темные силы революции (воплощенные в мелодии «Марсельезы») будут, наконец, побеждены светлыми силами абсолютизма, когда над американскими просторами зазвучат величественные звуки народного гимна «Боже, Царя храни», переходящие в артиллерийский салют, дружное ликование миллионов (без преувеличения!) зрителей и слушателей достигнет своей высшей точки, а артиллерийский салют плавно перейдет в праздничный фейерверк.

Это один из примеров того, что я называю реконтекстуализацией: произведение, оторвавшееся от своего исторического контекста, в новом контексте получает новые функции. Так «произведения Баркова», представляющие собою уморительные пародии на сочинения авторов 18 века, впоследствии (когда эти авторы забылись) стали восприниматься как «порнография».

Говорят, что где-то когда-то «поднимался вопрос». Хорошо бы, мол, чтобы в День независимости исполнялась музыка американского композитора, причем более соответствующая своим идейным пафосом историческому моменту. Говорят, даже проводилось что-то вроде конкурса. Представлялись музыкальные произведения, в которых были задействованы все какие возможно ударные инструменты и целые артиллерийские батареи. Но все эти ухищрения пропали втуне: даже батареи супротив Петра Ильича и всенародной к нему любви оказались бессильны.

Если бы Петр Ильич Чайковский был сейчас жив, то одни только американские сборы в День независимости и в Рождество («Щелкунчик»), несомненно, сделали бы его богатейшим композитором мира. Чему я, как русский человек и гражданин, не могу не радоваться.

В общем, поздравляю всех!
wine

Моцарт и Сальери

...Приятную беседу с очаровательными хозяйками салона, именуемого почему-то Школой злословия:), я завершил рассказом о том, как оказался невольным соучастником постановки камерной оперы Н. А. Римского-Корсакова "Моцарт и Сальери" в Северной Америке.

Это было гастрольное выступление в Корнеллском университете маленькой полулюбительской труппы из Йоркского университета (Канада). Сейчас, вспомнив эту постановку, я решил выяснить кое-какие подробности, в которые в свое время не вникал. Нашел даже картинку с двумя главными исполнителями:



Справа – Сальери, Sterling Beckwith, cлева – Моцарт, Michael Herren. Оба немолоды.

Сальери учился в Гарварде (причем, судя по всему, изучал там и русскую литературу – в Гугл Букс обнаружилась его студенческая работа, посвященная "Запискам из подполья"). Музыкальному искусству обучался он преимущественно в Европе (в частности, у Нади Буланже). PhD получил в Корнелле (диссертация: A.D. Kastal'skii (1856-1926) and the Quest for a Native Russian Choral Style). Преподавал в разных местах; после получения ученой степени обосновался в Торонто, на музыкальном отделении Йоркского университета. В некоторой степени владеет русским языком. Поклонник и пропагандист Шостаковича. Не сильный, но очень приятный и гибкий (бархатистый такой) бас.

Подробности можно узнать в Канадской музыкальной энциклопедии.

С жовиальным Сальери (время от времени вставлявшим в разговор русские словечки) я преимущественно и общался на "парти", по обычаю устроенном после спектакля. Скромный Моцарт – Майкл Херрен – не привлек тогда моего особого внимания. Между тем...

В "Имени Розы" Эко есть такой эпизод: Вильгельм Баскервильский вместе с Адсоном пробираются в глубины Библиотеки и листают там редкие книги. Адсону они по большей части совершенно неизвестны:

"Hisperica... famina. Это что?"

"Ибернийская поэма. Послушай:

Hoc spumans mundanas obvallat Pelagus oras
terrestres ainniosis fluctibus cudil margines.
Saxeas undosis molibus irruit avionias.
Infirna bomboso vertice miscet glareas
Asprifero spergit spumas suico,
Sonoreis frequenter quatitur flabris..."

Я не понимал смысла этого, но Вильгельм, читая, так раскатывал и
кружил во рту слова, что, казалось, становились слышны и ощутимы говор вод, рокот волн, грохотанье моря.


То, что Адсон не понимал смысла прочитанных Вильгельмом стихов, совершенно естественно: они написаны на фантастической, эрудитско-игровой латыни (Lingua Latina Hibernica), придуманной ирландскими монахами и использовавшейся ими в 6 – 10 вв.

Вильгельм читает ибернийские стихи по рукописи – меж тем создатель его Умберто Эко скорее всего цитирует их по изданию: Hisperica Famina A new critical edition with English translation and philological commentary by Michael W. Herren. (Роман опубликован в 1980, первый том "критического издания", включавший и цитируемые стихи, появился в 1974).

Иначе говоря, обнаружилось (к стыду моему – только сейчас), что исполнитель роли Моцарта -- выдающийся исследователь средневековой латыни и вообще средневековой культуры, автор замечательной книги "Latin Letters in Early Christian Ireland" (1996), переводчик – среди прочего - стихотворных сочинений Иоанна Скотта Эриугены (Iohannis Scotti Erivgenae Carmina), редактор The Journal of Medieval Latin, член-корреспондент Ирландской Королевской Академии, и проч., и проч.

И вот, значит, в часы досуга, откладывая своего Эриугену, он отправлялся репетировать оперу Римского-Корсакова и разучивать стихи Пушкина (в новом переводе, специально выполненном для этой постановки еще одним энтузиастом), наградой чему были гастроли по нескольким североамериканским университетским городкам и аплодисменты аудиторий из нескольких десятков человек... (Нужно ли добавлять, что спектакли такого рода бесплатны?)

Удивительные все-таки люди бывают!.. Удивительные. Восхищаюсь.
wine

Хорей

Спасибо vadim_i_z.

Копирую текст из Википедии целиком - для потомства (а то ведь, небось, попытаются замести следы Даламберты и Дидероты):

Хорей

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к: навигация, поиск


Эта статья о стихотворном размере. Другие значения: Хорей (шест).

Хоре́й (греч. choreios — буквально «плясовой», от cho reios pus — хоровая стопа, размер) — двухсложный стихотворный размер (метр), стопа которого содержит долгий ударный и следующий за ним короткий безударный слоги.

Бу́ря мгло́ю не́бо кро́ет

(А. С. Пушкин)

Не мо́г он я́мба от хоре́я,
Ка́к мы ни би́лись, отличи́ть.

(А. С. Пушкин)

Наиболее употребительные размеры русского силлабо-тонического хорея — четырёх- и шестистопный, с середины XIX века — пятистопный.

Я пропа́л, как зве́рь в заго́не

( Б. Л. Пастернак)

________________
wine

Поп-культура (2)

Спасибо всем, кто откликнулся на мой вопрос о Пушкине (комментарии расскринены).

Итак, самое популярное стихотворение Пушкина в 19 веке (и вообще "до революции") – это "Романс" ("Под вечер, осенью ненастной"). Подчеркиваю: популярное не только в кругу образованной ("элитарной", как сказали бы сейчас) публики, но в точном смысле слова - всенародно.

"Романс" был написан в 1814 году, когда Пушкину едва исполнилось (а может быть, еще и не исполнилось) пятнадцать лет.

Вот текст этого стихотворения.

Collapse )
wine

Мещанское житье

Наконец-то нашел научное описание мещанской системы ценностей - в статье к. ф. н. Р. М. Сельванюк "К вопросу о рукописных источниках "Собрания разных песен" М. Д. Чулкова" (Ученые записки Костромского гос. пед. ин-та им. Н. А. Некрасова, 1960. Вып. 7. С. 326):

В "Собрании разных песен" Чулкова помещены и песни мещанские, созданные в городской мещанской среде. <...> В песнях этой группы звучат мотивы привольной сытой жизни без труда, внезапного богатства, стяжательства, ростовщичества, свободной любви без брачных семейных уз; измены мужу, жене. Часто встречаются образы любовницы, любовника, молодца-дельца-ловкача, купеческого сынка и других.

Здорово-то как! Ну так и хочется вслед за А. С. Пушкиным воскликнуть: "Я просто русский мещанин"!

На характеристику идеалов трудолюбивого городского сословия 18 века в труде Р. М. Сельванюк явно повлияла советская "борьба с мещанством". Соответственно, мещанскому сословию оказались скопом приписаны все возможные пороки, чуждые советскому человеку, - от стяжательства и привольной сытой жизни до свободной любви без брачных уз. Кажется, наличие какого-нибудь из этих пороков служило единственным основанием для причисления той или иной песни к соответствующей группе. Автор, впрочем, спешит оговориться: "Однако мещанских песен в рукописных сборниках, изученных нами, мало". Сомнительным мещанским песням в той же статье противопоставляются "народные" - утверждающие истинные ценности и правильные идеалы. Примечательным образом среди "народных" песен преобладают разбойничьи...
wine

До свидания, Александр Павлович!

Какие–то африканцы ощущают в своей жизни постоянное присутствие поменявших миры. Ставят им еду, разговаривают друг с другом так, чтобы тем было понятно. И получают от этого радость. Антон чувствовал, что его покойные учителя и друзья–старики — всегда с ним, видел их во сне, беседовал с ними. Но испытывал только боль. <…>

Спели "Вечерний звон" — в первый раз без дедовского "Дон! дон! дон!" Бабка сидела, закрыв глаза, дядя Леня молчал, тетки плакали. Через несколько лет Антон будет петь его дуэтом — только с мамой. Когда пропоют "И крепок их могильный сон, Не слышен им вечерний звон", она скажет: "Было нас девятеро. И все они умерли. Осталась я, последняя из дедовой фамилии. А потом, — повела она своим чистым высоким голосом, — "И уж не я, а будет он В раздумье петь "Вечерний звон"! Ты будешь петь. Один".

А. П. Чудаков. Ложится мгла на старые ступени.
wine

Мой Тарту (2)

Начало – здесь.

Дуэль

В очередной приезд в Тарту – мне кажется, это было в 1979-м, а может быть, уже и в 1980-м – я почувствовал в университетской атмосфере какие-то новые веяния. Избалованные тартусцы - не все, разумеется, но и не единицы! - определенно пресытились Лотманом и, к моему негодованию, жадно искали новых кумиров. Девочки (да и не только девочки) шушукались в кулуарах:

- Юрмих – это, конечно, да... Но вот Борис Гаспаров – это голова!.. Или еще вот Миша Лотман... Такой молодой, а отца уже превзошел - что же дальше-то будет?..

Внутри студенческой среды живым воплощением новых веяний и грядущих великих свершений был Вадик Руднев. Девочки – особенно самые юные, даже не успевшие еще по молодости лет побывать в психушке, - его обожали и говорили с придыханием: - Вадик – это голова!..

Collapse )